Неточные совпадения
И поделом:
в разборе строгом,
На тайный суд
себя призвав,
Он обвинял
себя во многом:
Во-первых, он уж
был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится;
в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать
себяНе мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.
Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы
был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с
собоюСвятую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней
не домчится гимн времен,
Благословение племен.
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна
в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она
в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и,
себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
Но наш герой, кто б ни
был он,
Уж верно
был не Грандисон.
Он
был не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца
в нем,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том, о сем.
Он с удовольствием, бывало,
Видался с ним, и так нимало
Поутру
не был удивлен,
Когда его увидел он.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин подошел
И про
себя ее прочел.
Но так и
быть: я сам
себеПротивиться
не в силах боле...
Расстроено оно
было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего
себе в Москве дом
в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки, так что уж
не на что
было есть.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к
себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока
не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем
будет веден разговор у них
в то время, когда дворовая девка
в монистах или мальчик
в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу
в долговечном домашнем подсвечнике.
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над
собой и под
собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от
себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли я
был доселе?
С такой неровностью
в характере, с такими крупными, яркими противуположностями, он должен
был неминуемо встретить по службе кучу неприятностей, вследствие которых и вышел
в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию и
не имея великодушия обвинить
в чем-либо
себя самого.
Что думал он
в то время, когда молчал, — может
быть, он говорил про
себя: «И ты, однако ж, хорош,
не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек
в то время, когда барин ему дает наставление.
Слова эти и решимость на минуту успокоили Леницына. Он
был очень взволнован и уже начинал
было подозревать,
не было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил
себя в подозрении. Готовность присягнуть
была явным доказательством, что Чичиков <невинен>.
Не знаем мы, точно ли достало бы духу у Павла Ивановича присягнуть на святом, но сказать это достало духа.
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к
себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями
елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда
в пропадающую даль, и что-то страшное заключено
в сем быстром мельканье, где
не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
Уже начинал
было он полнеть и приходить
в те круглые и приличные формы,
в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже
не раз, поглядывая
в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на
себя как-то ненароком
в зеркало,
не мог
не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго
не хотел смотреться.
Двести тысячонок так привлекательно стали рисоваться
в голове его, что он внутренно начал досадовать на самого
себя, зачем
в продолжение хлопотни около экипажей
не разведал от форейтора или кучера, кто такие
были проезжающие.
Но как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела
в несчастии того самого, на кого гневалась, как бы вдруг бросила она ему свой кошелек
не размышляя, умно ли это или глупо, и разорвала на
себе платье для перевязки, если б он
был ранен!
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать
в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если бы
не он, то
не вышло бы ничего, — тут он и спохватился
было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на
себя беду, но языка никак уже
не мог придержать.
Лучше бы одеты они
были дурно,
в простых пестрядевых юбках и рубашках, бегали
себе по двору и ничем
не отличались от простых крестьянских детей!
И,
не в силах
будучи удерживать порыва вновь подступившей к сердцу грусти, он громко зарыдал голосом, проникнувшим толщу стен острога и глухо отозвавшимся
в отдаленье, сорвал с
себя атласный галстук и, схвативши рукою около воротника, разорвал на
себе фрак наваринского пламени с дымом.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про
себя: «Ведь черт его знает, может
быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де
в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
Да
не покажется читателю странным, что обе дамы
были не согласны между
собою в том, что видели почти
в одно и то же время.
Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют уже такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
В другое время и при других обстоятельствах подобные слухи, может
быть,
не обратили бы на
себя никакого внимания; но город N. уже давно
не получал никаких совершенно вестей.
На бюре, выложенном перламутною мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после
себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга
в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом
не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как
в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может
быть, ковырял
в зубах своих еще до нашествия на Москву французов.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать
не раздеваясь, так, как
есть,
в том же сюртуке, и носить всегда с
собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно
было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже
в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что
в этой комнате лет десять жили люди.
Он отвечал на все пункты даже
не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что
не видит причины, почему
не продать; на вопрос,
не шпион ли он и
не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще
в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а
в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно
было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то
есть он хотел
было сказать сорок, но двести сказалось как-то само
собою.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это
не то, что у всех, —
есть маленькая слабость: если они заметят у
себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем
в глаза и все вдруг заговорят
в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди
будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять
в то время, когда она
будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже
не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
И, показав такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав
себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился
в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста
была, пушкой
не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать».
— Щи, моя душа, сегодня очень хороши! — сказал Собакевич, хлебнувши щей и отваливши
себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками. — Эдакой няни, — продолжал он, обратившись к Чичикову, — вы
не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!
Можно
было поступить даже и так, чтобы перепродать
в частные <руки> имение (разумеется, если
не захочется самому хозяйничать), оставивши при
себе беглых и мертвецов.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого
себя, ибо, —
не говоря уже о пользе
в геморроидальном отношении, — видеть свет и коловращенье людей —
есть уже само по
себе, так сказать, живая книга и вторая наука.
Он сделал даже самому
себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и сделал кое-что даже языком; словом, мало ли чего
не делаешь, оставшись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же
будучи уверен, что никто
не заглядывает
в щелку.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого
себя; потому что, точно,
не говоря уже о пользе, которая может
быть в геморроидальном отношенье, одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье людей… кто что ни говори,
есть, так сказать, живая книга, та же наука.
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность,
было ему неприятно. Он даже
не любил допускать с
собой ни
в каком случае фамильярного обращения, разве только если особа
была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст
не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет
в окне, дай, думаю
себе, зайду, верно,
не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе чай,
выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается
в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
Но замечательно, что
в словах его
была все какая-то нетвердость, как будто бы тут же сказал он сам
себе: «Эх, брат, врешь ты, да еще и сильно!» Он даже
не взглянул на Собакевича и Манилова из боязни встретить что-нибудь на их лицах.
Она
не умела лгать: предположить что-нибудь — это другое дело, но и то
в таком случае, когда предположение основывалось на внутреннем убеждении; если ж
было почувствовано внутреннее убеждение, тогда умела она постоять за
себя, и попробовал бы какой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеждать чужие мнения, попробовал бы он состязаться здесь, — увидел бы он, что значит внутреннее убеждение.
В доме
были открыты все окна, антресоли
были заняты квартирою учителя-француза, который славно брился и
был большой стрелок: приносил всегда к обеду тетерек или уток, а иногда и одни воробьиные яйца, из которых заказывал
себе яичницу, потому что больше
в целом доме никто ее
не ел.
— Деревушки нет, а я перееду
в город. Все же равно это
было нужно сделать
не для
себя, а для детей. Им нужны
будут учителя закону божию, музыке, танцеванью. Ведь
в деревне нельзя достать.
«Вот, посмотри, — говорил он обыкновенно, поглаживая его рукою, — какой у меня подбородок: совсем круглый!» Но теперь он
не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо, так, как
был, надел сафьяновые сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры, и, по-шотландски,
в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность и приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка, пришлепнув
себя весьма ловко пяткой ноги.
Все вдруг отыскали
в себе такие грехи, каких даже
не было.
На
себя, однако же, он
не рассердился, и
в том, конечно,
был прав.
Никто
не видал, чтобы он хоть раз
был не тем, чем всегда, хоть на улице, хоть у
себя дома; хоть бы раз показал он
в чем-нибудь участье, хоть бы напился пьян и
в пьянстве рассмеялся бы; хоть бы даже предался дикому веселью, какому предается разбойник
в пьяную минуту, но даже тени
не было в нем ничего такого.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он
не купец, он некоторым образом
есть уже негоциант. Я уж тогда должен
себе взять и ложу
в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с,
не выдам: я за генерала, иначе я ее
не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а
не то что кухарка…
Тут только долговременный пост наконец
был смягчен, и оказалось, что он всегда
не был чужд разных наслаждений, от которых умел удержаться
в лета пылкой молодости, когда ни один человек совершенно
не властен над
собою.
Против догадки,
не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли, что сверх наружности, которая сама по
себе была уже благонамеренна,
в разговорах его ничего
не было такого, которое бы показывало человека с буйными поступками.
— Только, пожалуйста,
не гневайся на нас, — сказал генерал. — Мы тут ни
в чем
не виноваты. Поцелуй меня и уходи к
себе, потому что я сейчас
буду одеваться к обеду. Ведь ты, — сказал генерал, вдруг обратясь к Чичикову, — обедаешь у меня?
— Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пустился
в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне
не приведешь сейчас кузнецов да
в два часа
не будет все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на
себе лица
не увидишь! Пошел! ступай!
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе
не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.]
в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна
была даже надеть плисовые сапоги, —
не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов
в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша
не забрала
в самом деле слишком много
себе в голову.
Каждый из свидетелей поместил
себя со всеми своими достоинствами и чинами, кто оборотным шрифтом, кто косяками, кто просто чуть
не вверх ногами, помещая такие буквы, каких даже и
не видано
было в русском алфавите.
Впрочем, и трудно
было, потому что представились сами
собою такие интересные подробности, от которых никак нельзя
было отказаться: даже названа
была по имени деревня, где находилась та приходская церковь,
в которой положено
было венчаться, именно деревня Трухмачевка, поп — отец Сидор, за венчание — семьдесят пять рублей, и то
не согласился бы, если бы он
не припугнул его, обещаясь донести на него, что перевенчал лабазника Михайла на куме, что он уступил даже свою коляску и заготовил на всех станциях переменных лошадей.
Он спешил
не потому, что боялся опоздать, — опоздать он
не боялся, ибо председатель
был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно
было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам
в себе чувствовал желание скорее как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души
не совсем настоящие и что
в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.